Инкубатор

Уже совсем стемнело, когда я и Круглый, проклиная чуткий сон собак, охраняющих объект, где мы работали, приволокли самодельный сварочный трансформатор к ДОТу у дороги.

– Свои? – Лапша нас уже ждал.

– Угадал с первого раза, – буркнул я, опуская увесистый агрегат.

Силовой кабель питания, протянутый геологами от будки сторожа, которому собачий брёх заменял колыбельную, был едва присыпан землёй. Подключиться, даже с завязанными глазами, для Валерки было делом плёвым.

– Лапша, смотри по сторонам и не оглядывайся, – сказал Круглый, когда всё было готово. – В случае чего – дашь знать. Три красных свистка, хе-хе. – Чувствовалось, что он нервничает.

– Как это?

– Совсем плохой, да? Гавкнешь там или мяукнешь, понял?

– Я ещё умею злым козлом блеять, – похвастался Лапша.

– Да хоть волком вой тамбовским, но чтобы я знал, что у меня чистые тылы, идиот! – зло прошипел Валерка. – А ты подашь мне наверх кабели.

Лапша отошёл, обиженно надувшись. Он даже не догадывался, что в данном случае необходимость стоять на «шухере» равнозначна нырянию с зонтиком и Круглый просто спасал его от «зайчиков». Четырёхметровая громада ДОТа возвышалась в степи как Джомолунгма и когда на его вершине, где находился входной люк, засверкали вспышки электросварки, то он превратился в подобие Везувия в последний день Помпеи. Если бы Круглый не был занят резкой, то я с ним поспорил бы, что эти голубые сполохи видны аж в Турции.

К счастью, турки на помощь геологам не спешили, Лапша не блеял, не гавкал и даже не хрюкал. Не прошло и пяти минут, как сверху послышался тихий свист.

– Недолго мучилась старушка, – тоном старого медвежатника пробормотал Валерка, когда мы вскарабкались к нему.

Стальная крышка люка откинулась с ржавым всхлипом, как и положено петлям с полувековым стажем, и снизу пахнуло затхлой сыростью. Знакомый запах подземелий звал и обещал. Сколько раз за последние два года мне приходилось вдыхать его, спускаясь по наполовину истлевшим железным лестницам в колодцы запутанной и так до конца никем неизведанной паутины подземных галерей того, что раньше называлось Пятьдесят Второй батареей береговой обороны. Все выдолбленные в скалах тоннели неизменно упирались или в бронированные двери, или же просто завалены обломками камней. Ходили слухи, что они тянутся от батареи к батарее по всему побережью, но у нас никогда не хватало времени это проверить...

Вот и сейчас мы спускались лишь для того, чтобы немного заработать.

Первым вниз пошёл Валерка, прихватив свой вещмешок. За ним полез я, а Лапша остался принимать товар. К тому времени, когда мои ноги коснулись пола, Круглый уже достал фонарь и подцепил к крюку непонятного назначения, торчащему из стены. С другой стороны, вполне возможно, что именно для этого тот и предназначался, однако не это сейчас привлекало внимание.

Насколько можно было рассмотреть, прямоугольное помещение, куда мы спустились, оказалось идеально пустым. Серые бетонные стены, украшенные глубокими трещинами от давних взрывов и погнутыми ржавыми штырями арматуры, придавали ему сходство с ограбленной средневековой камерой пыток. Ещё в дальнем тёмном углу угадывалась дверь. Слой пыли на полу всем видом демонстрировал свою непорочность и наглядно показывал, что ноги человеческой здесь не было лет пятьдесят.

– Теперь я знаю, почему твоих геологов никто не видел. – Мне стало не по обстановке весело.

– Почему? – Голос у приятеля был растерянный.

– Потому что твоя головка перегрелась на жарком крымском солнце, и они тебе просто привиделись. Врождённая жадность ещё и не такое с людьми вытворяет…

– Заткнись. – Он достал из мешка ещё два фонарика поменьше, дал один мне, а сам пошёл к двери.

Я остолбенел. Нет, совсем не оттого, что дверь, как и следовало ожидать, оказалась закрытой. Дело было в том, что даже там, где прошёл Валерка, слой пыли остался нетронутым. В том, что он – не привидение, я был уверен на сто процентов, а значит…

– Что ты делаешь?!

Стоя на четвереньках, я хлопал по полу ладошкой и глупо улыбался. Пыль определённо была странной – не взметалась вверх, не забивалась в ноздри и вообще никак не реагировала на мои провокации, оставаясь неподвижной. С точки зрения человека, помешанного на чистоте, она оказалась бы кошмарной пылью, потому что просто была и всё.

– Рехнулся, что ли, от разнообразия впечатлений? – Круглый прекратил попытки открыть дверь традиционным способом и подошёл ко мне. – Поднимайся, хватит с меня одного придурка.

– Пыль, – выдавил я из себя.

– Вижу, что пыль. Ну и что?

– Да вот, это… Пыли-то нет… – Для пущей наглядности я попытался зачерпнуть с пола пригоршню.

– В самом деле, – протянул Валерка, повторив мой эксперимент, но привычка ничему не удивляться и идти к цели быстро взяла верх. – Ну и чёрт с ней, не трясина же. – Он потерял ко мне всякий интерес и заорал, подняв голову: – Лапша, давай сюда кабели!

Пока я тупо размышлял, почему пыль есть, если её нет, он подтянул провода к двери, нацепил маску и принялся тыкать в неё электродом словно дрессировщик, пытающийся добиться взаимности от слонихи. Минут через пятнадцать, когда даже терпение Лапши лопнуло, и он сам спустился узнать, почему мы не передаём ничего наверх, всё помещение пропиталось удушливой вонью сверх всякой нормы.

– Что вы здесь делаете?!

Я скептически глянул на него, вздохнул, и приобщать к тайне пыли не решился. В этот момент Круглый, наконец, объявил, что местный сезам открыт. Мы подошли к нему.

Подождав, пока остынет сталь, он отворил дверь. Если бы не наличие в высшей степени странной пыли, я бы удивился тому, что открылась она беззвучно. Перед нами был длинный коридор, который в лучах фонариков казался бесконечным.

– Слушай, давай спрячем сварку, не оставлять же её наверху.

– Неужели ты там ночевать собрался? Будем идти обратно, тогда и зацепим.

– А вдруг кто сюда заглянет? – Мой пессимизм был навеян непонятным, но тревожным предчувствием, да и «пыль» не давала покоя.

– Я, конечно, знаю, что лунатиков в части хоть отбавляй, но вряд ли им придёт в голову, что здесь есть чем поживиться. Так что вперёд, герои кирки и лопаты!

Валерка как раз собрался последовать своему призыву, как вдруг, в обычной манере, то есть ни к селу ни к городу, подал голос Лапша. До сих пор относительно молча воспринимавший действительность, он решил подбодрить всех ещё одной любимой сентенцией:

– Лежит под берёзкой солдат из стройбата, не пулей убит – его заебала лопата.

Ну, что тут скажешь! Одно слово, как диагноз – очень остро развитое ассоциативное мышление.

Круглый нервно хмыкнул и двинулся вперёд. Я пошёл за ним.

Метров через двести коридор заканчивался широким колодцем. Спуститься туда можно было по лестнице. Как и все, встречавшиеся до сих пор, та была железной, но, кажется, выглядела надёжнее. Лапша, едва не собравшись лезть первым, посмотрел вниз и тут же шарахнулся назад.

– Меня дома мама ждёт, – нагло заявил он нейтральным голосом, явно намекая, что там прямо подпрыгивает от нетерпения не только его старушка, но и ещё кто-то.

Валерка одарил его взглядом, после которого надо быстренько искать намыленную верёвку и в темпе вешаться от тоски и стыда. Затем с гордо поднятой головой, ни дать ни взять капитан торпедированного эсминца на мостике, он начал медленно погружаться в провал.

Я тоже скорчил подходящую обстоятельствам рожу и мысленно сфотографировал себя со стороны. Сделано это было на тот случай, если кому-то придётся отсылать родственникам мою последнюю фотографию. Потом ухмыльнулся такому извращённому проявлению инстинкта самосохранения и последовал за Круглым.

Последовать-то я последовал, но уже ступенек через сорок во мне начала зарождаться чёрная зависть к Лапше. Он ведь, гад, небось, сидит себе там, наверху, где светло, и курит. Одну за другой. Своими короткими затяжками. Одна, вторая, третья…

Мне смертельно захотелось курить.

Снизу послышался звук прыжка, и Валеркин голос, помянув матерей тех, кто строил эти катакомбы, возвестил о том, что всё, даже лестница в ад, имеет свой конец. Далеко подо мной чиркнула спичка. Запах дорогого сердцу дыма заставил быстрее перебирать руками и ногами, дрожащими от напряжения.

– Надеюсь, у тебя есть знакомая Ариадна… – Я присел около приятеля.

– Кристина, – Валерка затянулся и передал «косяк» мне. – Но при чём здесь она?

Да, его девчонка была ни при чём, и я знал, что к пряже она отношения тоже не имеет. Об этом оставалось только сожалеть, потому как при осмотре места, где мы оказались, возникала мысль, что прораб этого строительства был без ума от древнегреческих легенд.

Перед нами снова открылся вид на коридор, метр двадцать в ширину и около двух в высоту. Через несколько метров он под тупым углом заворачивал вниз. Чем дольше мы сидели, тем, казалось, ближе была минута, когда темнота издаст требовательный вопль голодного Минотавра.

– Ладно, идём. Нас ждут великие дела!

Едва он успел это сказать, как сверху раздался душераздирающий крик, усиленный акустикой двадцатиметрового колодца. Я подавился дымом, прокашлялся и задрал голову. Там, в чёрном саване липкого мрака была проделана фонарём рваная желтоватая дыра, и Лапша во всю мощь фельдфебельских лёгких интересовался о нашем здоровье.

– Да пошёл ты!… – почти хором ответили мы, когда прошёл первый испуг, и направились к повороту.

За углом был перекрёсток. Если не считать нескольких заблудившихся пауков, попятившихся в луче света, особого оживления не наблюдалось.

– Налево пойдёшь – коня потеряешь…

– Почему это?

– Долго сказка сказывается, да быстро кони теряются.

– Так ведь у нас их нет.

– Значит, туда не пойдём.

– А куда?

– Если не знаешь куда идти, сворачивай направо.

Возражений у Круглого эта идея не вызвала, тем более что тоннель напротив был перекрыт ржавой решёткой. Её украшал не менее древний висячий замок, не открывавшийся, вероятно, с тех самых пор, как там закрыли последних пленных. Его, конечно, можно было сорвать, решётку выбить, но давить полуистлевшие черепа, сами понимаете, занятие не из приятных.

Мы шли и внимательно смотрели под ноги, потому что в бетонном полу через каждый метр, неведомо для какой цели, были проделаны аккуратные, окованные по периметру железом, квадратные полуметровые ямы. Весь их вид гарантировал один перелом ноги как минимум.

К тому времени, когда начало казаться, что своим концом коридор упирается в подножие египетских пирамид, луч Валеркиного фонарика выхватил из темноты три молочных бидона. Они стояли у левой стены, рядом с бронированной дверью. Мы остановились и растерянно переглянулись, потому что вид у тары был самый обыкновенный, слегка помятый и поцарапанный. Эхо наших шагов, наконец, нагнало нас, и у меня исчезло то в высшей степени неприятное ощущение, когда кажется, что кто-то крадётся сзади, притом с весьма коварными намерениями.

– Вот это и есть твоё знаменитое оборудование?

Если Круглый и уловил в моём голосе сомнение, то виду не подал и ответил вопросом на вопрос:

– Как ты думаешь, с чем они?

– С молоком, конечно.

– Почему?

– Потому, что молочные.

– Ну и что? Я думаю, что, скорее всего, они с пресной водой для спелеологов.

– Ты же говорил, что они геологи.

– Кто они?

– Ну, те, которые тут живут…

– Но здесь же никто не живёт! – Его удивление казалось неподдельным.

Я снова пожалел о том, что у меня нет знакомой швеи. Потому как разговор безнадёжно потерял свою нить.

– Ну, значит, те, которые здесь не живут.

– А-а, вот ты о ком… Я и сам раньше так думал, но теперь мне кажется, что им тут делать нечего.

– Кому?!

– Ну, тем…

– Ага. – Я понял, что непроглядная темень была не только снаружи, но и внутри его головы. – Так, может, нам стоит заглянуть внутрь, а?

– Зачем?

– Ну-у, воды попьём…

– Воды хочешь? Так у меня в мешке две фляги! – Валерка потянулся за спину.

– Да не хочу я воды! – Его предусмотрительность начинала надоедать. – Давай просто заглянем и пойдём дальше, идёт?

Два бидона были девственно – или бидонно? – пусты, а в третьем, судя по одуряющему запаху, на дне плескалось несколько литров спирта.

– Я за то, чтобы тяпнуть чуток для храбрости, а потом быстренько пойти дальше. На голод пробило, просто жуть! У тебя там что-нибудь на зуб кинуть найдётся?

– Конечно!

За что я сейчас любил Круглого, так это за присущую ему предусмотрительность.

– Лапшу позовём?

Он колыхнул ёмкость, пытаясь на звук определить, хватит ли находки на троих.

– Давай, зови.

– Лучше ты сходи, мне он не поверит.

– Думаешь, он поверит мне?

– Ты же сможешь придумать что-нибудь, что его заинтересует.

Круглый погрузился в раздумья и ушёл, не попрощавшись.

Они появились минут через двадцать. Полусонный Лапша начал шнырять добрыми глазами по сторонам. Наткнувшись на бидоны, он отодвинул их и пошарил руками там, где те стояли.

– Где они?

– Кто?

Из полумрака выдвинулась Валеркина физиономия. Она была абсолютно каменной и только левый глаз по-идиотски помаргивал, дёргался и косил вверх.

– Самородки!!!

– А-а… – Я был наповал сражён фантазией Круглого. Хорошо, что ему не взбрело в голову обнаружить здесь алмазные копи или наткнуться на нефтяное месторождение. – Они там, за дверью.

Лапша доверчиво попытался открыть её, но довольно быстро убедился в бесплодности такого подхода и разочарованно протянул:

– Так она же закрыта… – Потом вдруг у него зародились смутные подозрения и он, хитро прищурив глаза, мол, нашли идиота, поинтересовался: – А как же вы узнали, что они там есть?

– Да ты глянь, какая дверь. Покрепче, чем в швейцарских банках! За такой дверью только самородки и хранить! – Мои убедительные доводы не смогли рассеять сомнений, и я добавил: – К тому же на ней висела записка…

Челюсть Лапши уже падала со скоростью подбитого «Мессершмитта», глаза опытными альпинистами лезли на лоб, а в носу, как в Сахаре, высыхали сопли, но всё испортил Валеркин хохот. Он заржал так, что где-то во мраке засохшие мумии последних защитников наверняка скорчились от ужаса в коконах своей кожи.

Лапша, простой рядовой, наконец, понял, что его надули. Какое-то время на лице отражалась внутренняя борьба между желанием обидеться и примитивным чувством юмора, которое смерть как хотелось продемонстрировать. Хотя и с немалым трудом, но победило последнее, и перед нашими глазами расцвела его дефективная улыбка. Она стала ещё шире, когда узнал о спирте.

– А крыс здесь нет?

---

In vinо, говорят, vеritаs . Я бы уточнил, что in spiritus vini истина гораздо прозрачнее. Спустя десять-пятнадцать минут мы познали её на 96,6 % и уподобились развесёлым пиратам, обмывающим богатую добычу в каком-нибудь притоне Порт-о-Пренса.

– Правда, я похож на Статую Свободы? – Отбросив врождённое чувство скромности, я стоял «ласточкой» на одном из бидонов, держа в вытянутой руке горящий фонарик.

– Не-а. – Круглый тоже хотел быть памятником и пытался обрести равновесие, отчаянно эквилибрируя на соседнем. – Ты похож на пьяную в задницу птицу счастья, летящую в вытрезвитель имени Цербера.

Что и говорить, в истории друг был силён. Однако и я, дабы не ударить лицом в грязь, а в данном случае не соприкоснуться лбом с бетоном пола, запустил в него фонариком, подобно Перуну, швыряющему молнии, и ловко приземлился на четвереньки. Всё было прекрасно, и только у дальней стены Лапша не прекращал попыток убедить нас, что мечтать следует исключительно о «дембеле».

Валерка установил тело вертикально и, заложив большие пальцы за несуществующую жилетку, закатил речь о том, что все геологи-спелеологи являются эксплуататорами, и наш святой долг экспроприировать у них спирт до последней капли.

– Вот так! – С помощью кружки он тут же продемонстрировал простейший способ отбора нажитого непосильным трудом и свалился вниз, сбив на пол фонарь.

Тот моментально потух.

В наступившей тьме послышалось сопение, прерываемое чертыханиями, и шорох одежды. Валерка искал спички. Раздалось чирканье, потом нечто невнятное о партизанах, и всё остальное произошло в долю секунды. Загорелся огонёк и одновременно со вспышкой что-то длинное, блеснув ячеистым телом, метнулось из темноты и обвилось вокруг его руки.

– А-а-а!!! – дико заорал Круглый.

Схватив змею за хвост, он принялся колотить её о стену. С каждым разом взмахи становились всё слабее. Яд действовал быстро. Сведённая судорогой рука со змеёй упала на пол, продолжая сжимать мёртвое тело. В неестественно выпученных глазах догорал слабый огонёк спички и жизни.

Хмель прошёл, как и не бывало. Порывшись в вещмешке, я вытащил последний фонарик и направил луч на Валерку. На губах, в такт тихому сипению, пузырилась пена.

Он задыхался. Оцепенев от ужаса, я таращился на это чужое лицо, словно ожидая, когда же кончится слишком затянувшаяся шутка.

И она кончилась. Его глаза приобрели тусклый оттенок, тело несколько раз содрогнулось и поползло по стене, заваливаясь на бок.

За спиной тихо заскулил Лапша.

---

Мы шли, нет, мы крались, готовые в любую секунду сорваться и бежать от малейшего постороннего шороха. Фонарик давно погас, Валеркино тело с каждым шагом становилось всё тяжелее, и от мысли, что в темноте и суматохе я повернул не туда, внутри всё сжималось и холодело. Останавливаясь, чтобы передать друг другу труп, мы прислушивались к тишине, боясь услышать звук трущейся о бетон змеиной кожи, за которым была смерть, быстрая и жуткая.

Помня о ямах, выдолбленных для каких-то дьявольских целей, приходилось осторожно выставлять вперёд ногу, нащупывать твёрдую поверхность и уже потом переносить на неё вес тела. Каждые, сначала тридцать, а затем пятьдесят таких шагов один из нас зажигал спичку, вздрагивая всякий раз, когда та вспыхивала, в надежде увидеть тот поворот, за которым был выход, но и те вскоре закончились. Теперь в кромешной тьме с гипнотизирующей регулярностью слышались шлепки по стене.

Несколько раз мы натыкались на тоннели, перпендикулярные нашему, и сворачивали, веря, что именно этот ведёт к выходу. Усталость и выпитое брали своё. Пот заливал лицо, с кончика носа то и дело срывались капли, а ноги всё чаще цеплялись одна за другую. Однако здесь, в царстве вечной ночи, сама мысль о привале с мертвецом вызывала нервную дрожь во всём теле.

Мы продолжали идти. Какое-то время я ломал голову над тем, откуда в подземелье могли взяться змеи. На моей памяти за два последних года их здесь никто и в глаза не видел. Да и что они могли тут жрать, если даже крыс, этой всеядной мерзости, и тех не встречалось? Здесь начисто отсутствовали склады, а буде они и были, то грызть стальные двери и довоенный бетон никому не по зубам. Я так ни до чего и не додумался, а потом все мысли вытеснила одна: «Где же этот проклятый выход?»

Наконец, когда время и темнота слились в нечто единое целое, похожее на длинную вязкую тропу, ведущую в бесконечность, я сдался. Лапша наткнулся на меня, без слов снял тело с моих плеч и присел рядом.

Так мы в молчании и заснули.

---

Мне показалось, что я проснулся от далёкого звука глухого удара, но когда открыл глаза, вокруг стояла всё та же мёртвая тишина. Рядом бесшумно спал Лапша, и почудилось, будто слышу как на Валеркиной руке, ещё так недавно пульсирующей жизнью, тикают бесполезные здесь часы.

И вдруг я вспомнил.

Словно сполох в памяти высветился тот факт, что дверь, около которой стояли бидоны, была слева, когда мы их нашли, и осталась слева же, когда в панике стремились уйти как можно дальше от того места. Направление было изначально неверным и сейчас оставалось идти вперёд, надеясь найти ещё один выход. Говорили, что некоторые штольни выходят к морю среди отвесных скал, но это утешало слабо.

Надежда же на то, что кто-то будет нас там или в любом ином месте искать, отсутствовала вообще – кому нужны три без пяти секунд «дембеля»? С другой стороны можно было повернуть назад, чтобы выйти там, где зашли. Такой вариант имел нехилый минус, потому как очень возрастала вероятность встречи с подружкой той твари, которую успел-таки прикончить Круглый, низкий ему за это поклон…

Я решил ничего не говорить другу.

…Мы снова шли, волоча ноги с грацией испорченных роботов. Мы снова и снова проклинали темноту, и иногда начинало казаться, что я и Лапша – два гигантских механических крота, обречённых скитаться по запутанным галереям подземного дворца непобедимой царицы, имя которой – Вечная Ночь.

Моё тело, каждая мышца которого после пробуждения немилосердно болела, постепенно втянулось в однообразие бесчисленных циклов: шаг, поиск твёрдой опоры и снова шаг. Иногда приходилось поправлять сползающее Валеркино тело, и тогда холодный нос мертвеца мягко тыкался в правое ухо, и я невольно пытался ускориться. Ещё немного, и вполне могу начать мечтать о том, чтобы мой нос вот также тыкался в ухо Лапши…

Я представил, как оба наших носа, мой и Валеркин, синхронно тычутся ему в уши. Он непроизвольно дёргает головой, будто стараясь избавиться от надоедливых мух, а носы, холодные мёртвые носы всё тычутся и тычутся в уши словно слепые котята, требующие молока у трупа матери…

Я прислонился к стене и зашёлся в истерическом хохоте. Из глаз градом потекли слёзы, не хватало воздуха – затхлого, спёртого воздуха роскошного склепа, но я продолжал содрогаться в пароксизмах смеха. Одинокие взвизги таяли в темноте, которая съела Лапшу. Вспомнив о нём, я похолодел от страха. Вдруг он нашёл выход и бросил меня здесь: один на один пусть и со знакомым, но всё-таки покойником?!

– Лапша! Лапша-а-а!!! – завопил я, страшась услышать в ответ тишину своей могилы.

– Я здесь, – произнёс тихий голос.

Протянув руку, я наткнулся на его плечо. Он всё время стоял рядом и молчал! Странностей ему, конечно, не занимать, но чтобы вот так и сейчас… Неужели он тоже спятил? Тихо так, по-своему. Ведь он всегда всё делал тихо.

Я уже не сомневался, что моя крыша здорово поехала, и было бы крайне нежелательно, чтобы она по дороге наткнулась на аналогичную. Наоборот, жутко хотелось есть.

Лапша безропотно принял у меня то, что ещё недавно – или чёрт знает насколько давно?! – было Валеркой Кругловым, тем Круглым, с которым душа в душу прожил два года, и который так страшно «дембельнулся», и мы двинулись дальше.

Мои друзья двигались впереди.

---

После припадка прошло немало времени, когда мне неожиданно почудился слабый тухлый запах. Неужели мы здесь так давно, что труп начал разлагаться? Вопрос был сугубо риторический.

Я шёл, автоматически передвигая ноги, и принюхивался. Так мог вонять мёртвый друг, но такой же аромат были способны источать и дохлый дельфин на берегу моря, и гниющие водоросли, и, в конце концов, весь белый свет. Во мне затеплилась надежда.

Сделав несколько шагов, я наткнулся на Лапшу, остановившегося по каким-то своим причинам. Тот не удержался на ногах и потерял равновесие. Шум падения, резкий хруст, от которого мороз по коже, крик невыносимой боли, и вдруг я увидел то, что заставило его остановиться.

Далеко впереди брезжила красная полоса. Рассвет?..

Лапша лежал ничком и без сознания. Правая нога была под ним, а левая, противоестественно согнутая ниже колена, свисала в проклятую яму. Я вытащил её оттуда и попытался придать ей более натуральный вид. Он пришёл в себя от боли и его стоны были похожи на крики филина в ночной чаще.

– Серёга, не надо... всё будет хорошо… Ты же знаешь, я не хотел… я не видел… Скажи, что ты это знаешь. Пожалуйста, не надо… Выход, ты видел выход, Серёга? Я тебя вынесу, и тебе помогут… только не стони. Не надо, прошу тебя, Серёга!

Так я бормотал, кричал, просил и плакал, стоя на коленях у его головы, то зажимая ему рот, то хлопая по холодным потным щекам. Больше всего пугало, что они холодные. Я не хотел оставаться один, пусть даже и в ста шагах от мечты.

Он продолжал стонать. Каждое стенание заканчивалось нездоровым потусторонним завыванием, от которого кровь стыла в жилах. Я молил здешнюю Царицу сохранить ему жизнь, но хотя бы на пять минут лишить сознания. Она не слышала меня.

Меня не слышал никто.

---

По мере того как я, поддерживая прыгающего на одной ноге Лапшу, приближался к полосе странного света, запах гнили постепенно становился гуще и забивал дыхание. Надежда увидеть выход к морю таяла с каждым преодолённым метром. Так могло вонять только тухлое мясо, и от вони все внутренности выворачивались наизнанку, но мы упрямо шли к свету. Я был бесконечно благодарен предкам, оставившим мне в наследство тягу к нему.

Темнота постепенно уступала красному полумраку, запах же становился слабее, пока нос совсем с ним не свыкся, если, конечно, глубоко не вдыхать. Краем глаза уже можно было различить бледное напряжённое лицо Серёги. При каждом прыжке оно кривилось от боли.

– Ты живой и это главное, – пробормотал я и подмигнул ему.

Тот издал невнятный звук и в этот момент, привычно нащупывая место для следующего шага, моя нога наткнулась на нечто необычное. Остановившись, я прислонил друга к стене и присел на корточки.

В неверном рассеянном свете было трудно понять, что представляет собой находка. Скорее на ощупь, чем глазами, я определил, что путь преграждала статуя человека в натуральную величину. Она лежала на животе, обернув голову вполоборота назад.

Наклонившись вплотную, я попытался рассмотреть лицо. Не знаю, на кой чёрт мне это понадобилось, но тут же об этом пришлось пожалеть. Оно представляло собой чудовищную маску нечеловеческого ужаса.

– Брр! – Я отшатнулся.

– Что там? – подал слабый голос Лапша.

– Статуя.

– Золотая?!

У меня вырвался вздох.

– Тебе нужно думать о костылях, а не о золоте.

Я отдал должное как неукротимому желанию рядового стройбатовца разбогатеть, так и мастерству скульптора. Тот, не упустив ни малейшей детали, просто гениально выточил из камня лицо до смерти испуганного человека лет сорока. Восхищённому этим, мне даже в голову не пришло задать себе вопрос, откуда могла здесь взять эта статуя. И, как оказалось впоследствии, совершенно зря.

Вместо этого мои руки, покончив с головой, двинулись ниже. Я ахнул и едва не подпрыгнул от очередной неожиданности, когда пальцы нащупали нечто очень похожее на пиджак.

– Что там?

– Сиди на жопе ровно, – посоветовал я Серёге дрожащим голосом и пожалел, что курить нечего.

Да, статуя, валяющаяся на глубине более тридцати метров одетой в относительно новый костюм, под которым была рубашка и, скорее всего, всё остальное, сбивала с толку, если не сказать больше. Безумцы, а тот факт, что у скульптора серьёзный сдвиг по фазе, уже не оставлял сомнения, народ скрупулезный. Об этом говорил и защёлкнутый на правой полусогнутой руке браслет с массивными, но, правда, разбитыми – видать, других не нашлось, – часами.

Конечность, как, впрочем, и лицо, была совершенно гладкой, и лишь спина, выпирающая сквозь лопнувшую по швам одежду, выделялась шершавостью неотёсанного камня. Из этого вытекало, что даже психи в нашей стране принадлежат к бессмертному племени халтурщиков…

Я вздохнул и понял, что думаю немного не о том, о чём следовало бы.

– Ну, что там? – Серёге не терпелось приобщиться к сокровищам мировой культуры. – Почему ты молчишь?

– Ты когда-нибудь надевал фуражку на бюст Ленина в красном уголке?

– Н-нет…

– Тогда логика происходящего тебе недоступна. Пошли дальше.

Я помог ему подняться и перебраться через каменного дядьку. Любой живой маньяк был предпочтительнее бездушного лабиринта.

Буквально спустя несколько шагов, продолжая по привычке хлопать по стене, моя правая рука провалилась в пустоту. Мы едва не упали.

Это был очередной тоннель, перпендикулярный нашему – то ли четвёртый, то ли пятый по счёту. До поворота, из-за которого лился тревожный свет восходящего солнца, оставалось шагов семь-восемь. Я помог поломанному другу допрыгать до противоположного угла.

– Сам выползешь отсюда?

– Угу. – Серёга без особых успехов пытался справиться с дыханием.

– Тогда я предоставляю тебе неслыханную честь выйти на белый свет первым, а мне ещё надо вернуться. Кстати, судя по запаху, около выхода лежит, по крайней мере, дохлая корова. Если тебя не затруднит, то постарайся убрать её подальше.

– Запросто! – В его голосе звучала радость молодого шахтёра, выжившего после обвала.

---

Валерка больше не был Валеркой, и я не отдавал себе отчёта, зачем волоку его за собой. Он умер, и наше взаимопонимание с полуслова ушло вместе с ним, ведь трудно дружить с покойником, правда?.. Однако я всё равно тащил то, во что он превратился. Возможно, потому что так положено? Или инстинктивно, как муравей волочит мёртвого сородича обратно в муравейник?..

Я устал как собака и склонялся к мысли оставить тело на каком-нибудь видном месте, чтобы впоследствии прислать за ним, но мешала темнота. Даже тот, и так не слишком яркий свет впереди, теперь казался ещё слабее. Закат?..

Вот, наконец, и статуя. Оскалившись ей как родной, я перебрался через неё со словами:

– Смотри, Валерка, если её переодеть в «х/б», то она вполне сойдёт за памятник тебе, ведь выражения ваших лиц весьма схожи…

В этот момент из-за угла выпрыгнул Лапша. Он шарахнулся от меня и упал на пятую точку.

– Ты ещё здесь? – Экспрессивностью физиономии оставшийся друг мог поспорить как с Круглым, так и со статуей. – Что случилось?!

– Там... Там петух... Петухи… Белые, каменные, мёртвые… – забормотал Серёга бессвязно.

– Какие петухи?! Я же говорил тебе о корове! Что тебе приснилось?

Я сбросил с плеч порядком надоевший труп, и тот свалился поперёк коридора с глухим стуком обглоданной кости.

– Там, – он махнул рукой назад, – она... он... его…

– Да чего ты испугался? Идём, посмотрим, что за петухи такие... – При последних словах Серёга дёрнулся и постарался заползти подальше в тень.

– Нет, если хочешь, иди сам. – У него был голос человека, отпущенного из ада под честное слово, ежели там, конечно, практикуется нечто подобное.

– Ладно. – Я перешагнул через его разные ноги, одна из которых была туго перебинтована оторванными руками моей гимнастёрки, и завернул за угол.

Там был нестандартный для этих мест перекрёсток. От него во все стороны расходилось семь или восемь коридоров, тонущих в стандартном мраке. В стене напротив меня зияла огромная дыра, а в трёх метрах от неё валялась бронированная дверь. Выбитая мощным ударом вместе со стальной рамой, выгнутая и немного сплющенная, она была присыпана бетонной крошкой. Если бы по этим коридорам мог проехать танк, то не возникало бы сомнений, чья это работа, а так у меня просто сложилось впечатление, что кто-то очень лихо вошёл туда, здорово хлопнув дверью в знак приветствия. Петух?.. Страус?.. Или птица Рокк?

Тусклый красный свет, будивший воспоминания то о закате, то о рассвете, на самом деле излучался лампочками аварийного освещения, горевшими вполнакала. Я бы больше обрадовался пылающим кострам какой-нибудь татарской орды…

Всё это, конечно, не способствовало поднятию боевого духа, но и пугало не сильно. На всякий случай я подобрал обломок покрупнее и полез в пролом. Там оказалась длинное просторное помещение. Вдоль его стен и было расставлено то оборудование, разгрузку которого, скорее всего, и наблюдал Круглый.

К сожалению, его мечте не суждено было сбыться в любом случае, потому как в данный момент оно являло собой искорёженную и разбитую до полной неузнаваемости рухлядь. Картину разрухи дополняло ещё несколько проломов в стене по правую руку. В общем, помещение имело такой вид, словно в нём неумело жонглировал железобетонными столбами заезжий великан. Причём один из них он уронил себе на голову и сдох, потому что воняло немилосердно.

Присмотревшись, я заметил валяющиеся на полу статуэтки бегущих петухов. Они были высечены из камня с тем же маниакальным мастерством, что и статуя в тоннеле. Кроме них, около разломанного в щепки письменного стола и в самом деле лежало пять или шесть белых петухов со свёрнутыми шеями. Смердели именно они.

Я помотал головой – помимо и без того мерзкой вони, здесь ещё, кажется, начало попахивать вудуизмом. Змеи вкупе с дохлыми петухами, которых явно принесли в жертву, не могли не натолкнуть на эту догадку. Мороз пробежал по спине от мысли, что, очень похоже, будто один из потусторонних демонов всё-таки откликнулся на зов, пришёл сюда и не оставил камня на камне от своего храма. Нет, как раз камней он оставил здесь достаточно. Быть может, подземный алтарь не удовлетворял его с эстетической точки зрения, за что и обратил в камень проштрафившегося служителя?.. Прямо в одежде, которая его чарам почему-то не поддалась? Эдакая чаростойкая одёжка!..

Сделав ещё несколько шагов, я наткнулся на самого колдуна. Вернее, на его статую, тоже забывшую раздеться. Согнув ноги, она лежала в нелепой позе на спине. Под ней были обломки стула, а руками, поднятыми прямо перед собой, каменное воплощение героя чёрной магии или, если угодно, «белой горячки», сворачивало шею петуху. И на этом лице застыло выражение отчаянной решимости, на которое наползал ужас.

Да, не хотел бы я оказаться участником такого обряда. То ли от тошноты, подкатывающей к горлу, то ли от увиденного, меня прошиб холодный пот. Я начал озираться по сторонам. С каждой секундой росло нежелание встретиться с этим, несомненно талантливым, художником по камню, чьи работы должны украшать скорее чистилище, нежели попадаться на глаза обыкновенному человеку. Отчаянно хотелось думать, что он уже вернулся в свой ад.

За что надо бы ненавидеть предков, так это за тягу к свету, оставленную в наследство. Признавая правоту Лапши относительно того, что здесь не стоило оставаться надолго, я отчётливо сознавал, что идти дальше нет ни смысла, ни сил. Куда ни кинь, всюду клин и так далее.

Уронив кусок бетона, который всё ещё сжимал потной рукой, я развернулся и уныло поплёлся туда, откуда пришёл. И тут мой взгляд наткнулся на развороченный ящик с консервами сухого пайка. Он вызывающе лежал на смятом в лепёшку сейфе, из щелей которого торчали уголки бумажных листов.

---

– Солдат, вооружённый ложкой, – невнятно провозгласил Лапша туго набитым ртом, не оставляя попыток впихнуть туда ещё одну увесистую порцию тушёнки вперемешку с искрошенными сухарями, – практически неистребим!

Я радостно заржал, облепив его рожу полупережёванной пищей. Если к Серёге вернулось его оригинальное чувство юмора, значит, всё не так уж плохо.

– Вот тут я с тобой согласен, – от сытного завтрака, который вполне мог оказаться питательным ужином, во мне проснулся оптимист, и я даже пожалел о том, что не пришло в голову прихватить с собой остатки спирта. – Два солдата из стройбата заменяют экскаватор.

– Это здесь при чём?

– Ни при чём. – Ковыряясь жирными руками в сейфе, я пытался вытащить на свет божий, точнее, аварийный толстую пачку листков, и соврал во спасение: – Сейчас мы найдём стратегическую карту подземелий и быстренько отнесём тебя в санчасть.

Ответом было молчание. Я справился с бумагами и вопросительно посмотрел на Серёгу. В его глазах появилось знакомое выражение.

– Эй, о чём задумался?

– Я так думаю, что единственное, о чём стоит мечтать, так это…

– О «дембеле», – прервал я цепь его любимых логических рассуждений.

– Откуда ты знаешь?

– Телепатия. – Не мешало бы срочно сменить тему разговора. – Как, по-твоему, сколько сейчас времени?

– Не знаю, – Лапша равнодушно пожал плечами, – но «косячок» бы задул с превеликим удовольствием. Ты как на это смотришь?

Я смотрел на это тоже с превеликим удовольствием, но знал, что конопли у нас нет.

– Курение вредит вашему «дембелю»!

– Может, ты и прав…

– Тогда отбой!

– Поели, можно и поспать! – не стал спорить верный друг. – Святое дело!

Я потянулся и, положив под голову смятые бумаги, нижняя половина которых навсегда осталась в сейфе, растянулся прямо на бетоне.

«Привыкайте к тяготам и лишениям заблаговременно и вы станете такими же неприхотливыми, как пещерный лев!» – говаривал ротный по кличке Братец-Львёнок и, кажется, был в чём-то прав, ублюдок. Обидно.

Уже сквозь сон я услышал, как Серёга пожелал мне спокойной ночи в обычной для него манере:

– Солдат спит, служба идёт…

---

Было бы неправдой сказать, что я проснулся полностью отдохнувшим, но спать не хотелось. Красный свет стал как будто ещё мутнее, и помещение было ещё больше похоже на лабораторию жреца-фотолюбителя. В метре от меня, любовно обняв остатки ящика с тушёнкой, спал Серёга, иногда слабо постанывая во сне. Будить его смысла не было и, от нечего делать, я залез на чудом уцелевший шкаф, чтобы в свете одной из ламп посмотреть найденные бумаги.

Мои глаза быстро пробегали какие-то ведомости, докладные и накладные, и я ронял их вниз, пока одна из них с интригующей пометкой «Живой груз» не привлекла внимание. Грузом оказались злополучные петухи. В графе «Пункт отправления» прописными буквами было написано: «Ст. Припять Бел. ж. д.», а в роли заказчика значилась «Лаборатория биологических мутаций при…».

К сожалению, нижняя часть бланка покоилась сейчас на дне сейфа, но прочитанное давало пищу воображению. Я интенсивно заработал извилинами. Припять, не так давно рванувший Чернобыль, мутации под влиянием радиации. Всё это очень здорово подходило одно к одному. Правда, ещё оставалась «пыль», змеи и петухи: белые и каменные. Кроме того, статуи тоже не слишком вписывались в эту цепочку, но появилась надежда и им найти разумное объяснение – не стоит всё сваливать на свихнувшихся колдунов, не в Африке же живём, ей-богу!

Отбросив в сторону ещё несколько листов, я наткнулся на письмо из какого-то террариума. Его заведующий обязывался в двухнедельный срок поставить два десятка, а вот чего «два десятка» тоже оторвалось, но это особого значения не имело, так как для меня не было секретом, кого именно разводят в террариумах.

Письмо полуторамесячной давности популярно объясняло наличие здесь змей. Жаль только, что с моей точки зрения их присутствие являлось бессмысленной и опасной шуткой. Не для охраны же подземелий от «лунатиков», подобных нам, тех сюда запустили? И ещё белых петухов, которые не иначе как предназначались для роли будильников. Поутру?..

Если верить легенде, то гуси когда-то спасли Рим, а кого были призваны будить петухи, учитывая, что змеи начисто лишены слуха? И в таком случае напрашивается следующий вопрос: от чего избавляют петухи?

Тут же, явно из подсознания, выскочил ответ: от нечистой силы. Я повертел его так и этак с целью совместить конец двадцатого века с чертями. Ничего не складывалось, потому как даже если допустить, что геологи внезапно сбрендили на почве вудуизма, то где же так называемые живые мертвецы? В наличии исключительно каменные…

Так, думаем дальше.

Я ещё некоторое время напрягал извилины, но, кроме пресловутых зомби, ничего в голову не приходило. Мало того, что те, говоря строго, к потустороннему миру отношение имеют весьма опосредствованное, так ещё, насколько мне известно, пребывают скорее под своеобразным мертвецким гипнозом, сильно смахивающим на смертельную болезнь. Вот если бы здесь валялись какие-нибудь типы в одежде священников, то можно было бы говорить об экзорцизме...

Стоп, стоп! Это меня уже совсем не туда занесло.

Пришлось снова взяться за бумаги, и через некоторое время на глаза попалась копия требования на голографическое и сигнальное оборудование, различную аппаратуру защиты и блокировки. Мысленно представив смонтированную здесь систему контроля, нетрудно было сделать вывод, что не случись тут катастрофы, последствия которой находились перед глазами, то мы бы ни за что не смогли забраться так далеко.

И это было бы, чёрт побери, к лучшему!..

Пролистав оставшиеся бумаги, я со вздохом уронил последний листок. Среди них отсутствовал даже малейший намёк на карту лабиринта. Можно было бы ещё поковыряться в сейфе, который угрюмо валялся в тёмном углу, но вряд ли удастся что-нибудь вытащить без помощи автогена.

Что же здесь могло произойти? Готов поклясться, что весь этот разгром не был результатом взрыва и уж, тем паче, проделок шального демона. Хотя, на кой чёрт мне ломать голову над чужим горем, если своих проблем хватает по самое некуда?..

– Тебе надо выбираться, а не фантазировать на вольную тему, – пробормотал я вслух, и тут послышалась непонятная возня.

Сначала мне подумалось, что проснулся Лапша, но в багровом свете ещё виднелся его неподвижный силуэт. Я обернулся к пролому, через который вошли, и напряг слух. Было очень нежелательно, чтобы эта догадка оказалась верной. Да и кому бы этого захотелось, ведь там, во тьме, лежал Валерка…

Мигом вернулись мысли о нечистой силе, оживившей покойника, и прочей мистике, которые отнюдь не показались настолько бредовыми, как раньше. Вдруг сейчас полночь?! И?.. Зачем я его сюда притащил? По старой дружбе? Сейчас тебе этот благодарный мертвец всё расскажет!..

Снова послышались скребущие звуки, и мне живо представилось, как, царапая фиолетово-чёрными отросшими когтями бетонный пол, он, широко раскрыв гнилые рыбьи глаза, медленно тащится сюда. Тело имитирует движения укусившей его змеи, присутствие живых притягивает магнитом – Круглый ползёт к своим друзьям.

Друзьям?

Мне захотелось спрятаться в шкафу.

Несколько мгновений царила тревожная тишина. Глазам начали мерещиться причудливо извивающиеся, вылепленные из тьмы тела змей, бесшумно копошащиеся у подножия шкафа. Я изо всех сил старался выдавить из себе параноика, который был не чета банальным чернокожим невольникам, как тут тишину снова нарушил жуткий звук. Сердце запрыгало не хуже шарика в циклотроне и подсказало, что я услышал чирканье его отвалившейся челюсти о шершавый бетон.

Пределом мечтаний мгновенно стала верхняя полка в закрытом шкафу.

Просидев, сжавшись подобно мыши в норе, учуявшей кота, ещё несколько минут, но так и не став ничьей добычей, я немного успокоился. Как бы ни медленно ползали покойники, времени, чтобы представилась возможность убедиться в нереальности жизни после смерти, прошло достаточно. Я вытащил из-под себя пыльную папку, острым углом врезавшуюся в рёбра, и, устроившись удобнее, развязал тесёмки. Информация, информация и ещё раз информация – проклятие нашего века тяготеет над каждым.

Внутри не было ничего достойного внимания, если не считать нескольких жёлтых страниц отчёта, на которых сообщалось, что «…надцать из тридцати оказались неоплодотворёнными. В непосредственной близости от остальных приборы зарегистрировали всплеск СВЧ-излучения на третий день эксперимента. Следует думать, что в данном случае оно является побочным эффектом жизнедеятельности яиц, зародыши которых, возможно, генерируют неизвестное Х-излучение. Есть такое мнение, что оно лежит в диапазоне, недоступном для датчиков, которые есть в наличии. Исходя из этого, можно предположить, что…», далее предполагалась такая же галиматья, как и вышеизложенная.

Я решил прекратить портить зрение и разбудить Серёгу, чтобы, позавтракав, свалить отсюда к чёртовой бабушке – мне окончательно стало ясно, что только с её помощью можно умотать прочь. Причём в качестве проводницы. Как ни крути, а путь на поверхность был аналогичен тому, который преодолели. Нужно возвращаться к бидонам... и змеям.

Внезапно, без всякого предупреждения, шкаф подо мной содрогнулся от страшного удара по ту сторону стены, к которой был придвинут. Прямо на глазах на ней начали змеиться трещины, а ведь та была – или только казалась? – железобетонной!!!

От немедленного падения шкаф удержали подпиравшие его ящики. Чтобы как-то сохранить равновесие, мне пришлось уткнуться носом в стену. Сделал я это немного резче, чем следовало бы, и в глазах зажглись искры. Надо думать, именно они высветили малость помятую стандартную табличку – одну из тех, которые щедро вешают в тех местах, где «лунатикам» делать абсолютно нечего. Несмотря на то, что хлипкое сооружение собиралось рухнуть в ближайшие десять секунд, а кто-то очень недружелюбный стремился со мной встретиться, я потянулся и оторвал её от дверей, которые оказались забаррикадированными шкафом.

Если в некрологе укажут, что я был человеком нелюбопытным, то, наверное, перевернусь в своей могиле. Мысль о ней возникла неслучайно, и мне очень захотелось, чтобы это был холмик земли над уютным гробом, а дата смерти на табличке отстояла от дня сегодняшнего лет сто. Да, боже мой, хотя бы лет на пять! – потому что…

Чуть ниже большими и тоже чёрными буквами:

И ещё ниже красной краской от руки: